Невыдуманные истории

Панов Василий Никифорович, сержант, парашютист-десантник, Кежемский район.

- В 1941 году меня призвали на фронт и отправили в подмосковный город Раменск учиться десантно-парашютному делу. Нас готовили для заброски в тыл врага. В конце июня 42-го года наш 18-й воздушно-десантный гвардейский полк прошел от Москвы навстречу гитлеровским войскам пешком 500 км. Шли ночами, питались только сухим пайком. У каждого по 20 кг за спиной.

По ту сторону Дона мы встретились с немцами и приняли первый бой. На донской переправе много ребят потеряли - кто был убит, кто утонул, кто числится пропавшим без вести… Повсюду были слышны крики. Кричали кто «мама», кто «спасайте», а кому спасать? Тут бы самому выбраться. Немцы спускали свои самолеты до предельно низкой высоты, так, что были даже видны глаза немецкого летчика, и расстреливали нас. Было жутко…

14 августа 1942 года я уничтожил 2 немецких танка по ту сторону Дона. За это меня наградили орденом Отечественной войны I степени. После был госпиталь, а затем Сталинград. Через год гнали немцев от Калинина, Ржева, Торжка…

После третьего ранения я был демобилизован по инвалидности. Потом стал работать председателем сельского совета.


Ветеран войны и труда Владимир Борисович Докин, Идринский район:

- Начало войны я встретил в городе Канске, учился там в сельскохозяйственном техникуме. 22 июня 1941 года было воскресным теплым днем. Мы с ребятами ходили на стадион на футбольный матч. Придя в общежитие, услышали объявление по радио, что будет выступать Молотов с важным заявлением. Война. 15-16-летние пацаны, мы еще не осознавали, что это такое. Да и думали, раз нас учили бить врага, мы сильны и справимся. Дня через два - построение, возраст непризывной, в военкомате отправили разносить повестки. Стучимся в дома, квартиры, вручаем, люди в слезы, ревут, тут до нас дошло - беда пришла, да еще какая, мороз по коже.

В 1943 году в феврале, когда наша семья перебралась на жительство в Идринское, вручили повестку: иметь при себе кружку, чашку, ложку, запас продуктов на три дня. С последним туго было, отоварили карточки - три булки хлеба, коровка была, мама немного маслица скопила. Учительница десять тетрадей дала, ценный подарок оказался.

А проводы… Одно скажу: море слез и капля водки. Кстати, сейчас все наоборот. Каждому пакет вручили и отправили в Красноярск, там пакеты вскрыли, вот тебе и фронт - Киевское артиллерийское училище краевого центра. До мая все было нормально, учился. И непредвиденное: впятером пошли в баню за одеждой, все заразились сыпным тифом. Двое умерли. Меня почти что списали, дома до августа был, потом опять Красноярск, пересыльный пункт и отсрочка на полгода. Потом комиссия - не нужен.

Вернулся на пересыльный, мое личное дело посмотрели - шофер. В общем, пригодился, загрузили машину и в Нижний Тагил. Там 19 учебно-танковый полк, в котором непревзойденный танк Т-34 проходил обкатку. Первый раз на танкодром попал - тягач СУ-34 прицепили, начали лес валить, грузить. В начале 20 лесин кругляка, еще 10 добавили, это же почти вагон, а танк в гору ходко поднялся с таким-то грузом. Ох, и сильная машина. С ней и связал свою судьбу. Проучили до июня 1944. Вручили удостоверение механика-водителя и отправили на Третий Украинский фронт. И пошли бои.


Андрей Михайлович Карепин, Бирилюсский район.

- В начале 1942 года меня призвали в армию и направили в Киевское военное училище связи, которое базировалось в Красноярске. Вскоре меня направили в Бердские лагеря под Новосибирском. Там - ускоренная подготовка новобранцев, и на фронт.

Зимой 1943 года наш эшелон прибыл в железнодорожный городок Купинск. Сопровождавшие нас командиры дают приказание: «Выгружайтесь!». Встречающие подают свою команду: «Из вагонов не выходить, разгрузку произвести утром!» В конце концов, обе стороны пришли к согласию. Нас выгрузили и повели в город. Мое отделение из семи человек определили на постой к старушке, жившей неподалеку от вокзала. Натаскали соломы, спать улеглись. Я перед сном вышел на улицу и увидел летевшие в сторону вокзала самолеты противника. А на станции: скопление людей, техники, продовольствие, боеприпасы. Началось такой массированный обстрел наших территорий, передать невозможно. К нашей старушке прибежала девчушка маленькая, вся в слезах, рассказывает, что в их дом бомба угодила, все погибли, в том числе и генерал, который у них остановился. Мы бросились к вокзалу, а там - ад кромешный: огромное количество трупов, обгоревшие вагоны, разбросанные и горящие продукты, разбитые и искореженные пушки. Это был первый эпизод из моей военной биографии.

Забавляли бойцов фашистские листовки, которые немцы разбрасывали над нашими позициями. В них были призывы к советским солдатам, вспоминаю одну из них: на одной стороне изображен улыбающийся советский солдат с дымящейся едой в походном котелке под ним надпись: «Суп не сталинский, суп густой и полон котелок!» Подбирать и читать немецкие листовки нам запрещалось, но многие бойцы скручивали из них «цигарки» и курили, бумаги то не было. Пропаганда фашистская всем надоела. Еще помню листовки с изображением генерала Власова и с его обращением к советским бойцам: «Я участник революции, верил в КПСС и только в 1942 году понял, что партия - злейший враг народа. Что вы видите? 100 граммов сухарей в сутки и вошь заедает. Переходите к нам, любая листовка является пропуском» Подписывал такие воззвания и начальник штаба РОА генерал-майор Малышкин. Бойцы с юмором относились к таким приглашениям перейти на сторону немцев. Говорили: «Зачем нас приглашать, мы и сами в Берлин придем!».


Федор Сергеевич Туренко, Курагинский район.

С 1934 по 1966 год, исключая годы войны, честно и добросовестно трудился Федор Сергеевич в Имисской средней школе. Прихрамывая, заходил он в кабинет физики. И начинался урок... Менялись поколения учеников, усложнялась программа по физике, а Федор Сергеевич все так же отдавал всего себя главному делу своей жизни. Лишь однажды ушел он из школы - на фронт. «23 июня 1941 года я был в Курагино, в военкомате, а на следующий день отправили на фронт, - вспоминал Федор Сергеевич. - Наш сформированный в Ачинске 613-й стрелковый полк 91-й дивизии в воинском эшелоне двигался на Запад...

На станции Ярцево Смоленской области - разгрузка, затем пеший переход. До сих пор не забуду те страшные неравные бои в июле 1941 года под Смоленском. Здесь меня ранило в правую лопатку».

Под Смоленском Федор Туренко оказался в окружении и через месяц с таким же раненым красноармейцем, земляком из деревни Паначево Андреем Панкрашкиным попал в плен. «Лагерь охраняли часовые. Он представлял открытое поле с проволочными заграждениями. Условия были ужасные. Фашисты -изверги! Ежеминутно можно было видеть издевательства. Слабых, немощных расстреливали. За малейшее подозрение к бегству следовал расстрел».

В октябре 1941 года Федор Сергеевич отошел на несколько метров от группы пленных. За это его на плахе жестоко избили, а после конвоировали в Смоленский лагерь № 126. Здесь Федор Сергеевич встретил Василия Николаевича Пискавина и мысль о побеге засела в головах товарищей по несчастью. Больше всего они боялись угона в Германию, так как оттуда побег был бы неизмеримо сложнее.

Но только в октябре 1943 года их план осуществился. «В один из вечеров мы под охраной конвоиров разгружали рельсы. Вокруг открытая, поросшая кое-где кустарником местность. Вдали лес. По договоренности разом разбежались в разные стороны. Фашисты не ожидали этого, но вскоре открыли сильный огонь. Мне повезло - успел добежать до леса». Несколько дней бродил курагинец Федор Туренко, голодный и оборванный, по лесу, пока не встретился с партизанами, которые, проверив его, зачислили в отряд. После было воссоедининение с действующими частями Красной Армии и тяжелое ранение в 44-м.

Так завершился боевой путь рядового Туренко. Впереди были восемь месяцев лечения в госпиталях, тяжелейшие операции. Инвалидом второй группы вернулся Федор Сергеевич в Имисское. И опять потекли годы работы в школе.


Владимир Елисеевич Медюк, уроженец Манского района, окончил в 1942 году Школу военных техников в Красноярске, служил электромехаником ВЭО-44.

Военно-эксплуатационное отделение, сформированное на Красноярской железной дороге, уходило на фронт со станции Боготол в 1943 году. Шли одним эшелоном, двигаясь по направлению к Гомелю, который удерживали не только фашисты, но и выставленные заслоны уже сколоченной армии Власова. Я ехал на фронт с твёрдым убеждением мстить за старшего брата Николая, тоже военного железнодорожника, помощника машиниста паровоза, погибшего в районе Пскова.

В августе 1944 года, под занавес Ясско-Кишинёвской операции, наш эшелон шел по солнечной и цветущей Молдавии, и, казалось, не было войны. Местные жители встречали на станциях с удивлением, а «смуглянки-молдаванки», набравшись смелости, подходили как можно ближе и первым делом старались дотронуться рукой до лба. Как выяснилось, геббельсовская пропаганда, искушена в теории низших рас, теперь старалась создать страшный образ сибиряка: это полузверь, у него есть рога… Так вот мы и ехали по своей же стране по своей же стране. В вагонах жара, решили взобраться на крышу. Тут-то нас и настигла нас немецкая авиация. Ударной волной меня в секунду смело с крыши, и жёсткая посадка закончилась, к счастью, только сильным ушибом в области почки, а могло бы сложиться всё гораздо трагичнее. Назвать ли это ранением? Да кто ж тогда на такие мелочи смотрел? Всё скажется значительно позже: фронтовые раны - понятие долгосрочное.

Из фронтовых воспоминаний более других помнится мне встреча с командующим 1-м Белорусским фронтом маршалом Константином Рокоссовским, которая состоялась в 1944 году. Неподалеку от нас диверсанты подорвали дозорный паровоз, а следом, по заведённым на войне правилам, должен был проследовать состав командующего. Мы доложили об опасности и путь на время закрыли. Так Рокоссовский оказался в расположении нашего ВЭО-44. Он был в кожанке. У меня осталось впечатление, что это действительно обаятельный человек, какая-то доброта шла от него…

За образцовое выполнение задач коллективу ВЭО-44 в апреле 1945 года торжественно вручили переходящее Красное знамя Государственного Комитета Обороны. Приближалась выстраданная и долгожданная Великая Победа. Этот радостный день застал нас в Варшаве и был как будто на заказ. Ни тучки, ни пылинки, но идёт пальба. Как выяснилось, бои ещё не закончились под Краковом и Люблином. Я тогда ещё не знал, что встреча с родным домом предстоит уже очень скоро…


Петр Терентьевич Леганьков, Большеулуйский район.

…Конец 1942 года. Отделению разведчиков, которым командовал комсомолец сержант Пётр Леганьков, был отдан приказ выдвинуться впереди подразделения для разведки местности и обнаружения противника. Молодой командир приступил к выполнению задания.

Вначале все шло хорошо. Но неожиданно, словно из-под земли, на разведчиков обрушился шквал огня. Отступать было некуда. Группа попала в окружение, а через некоторое время и всё подразделение. Они храбро сражались, отбиваясь от гитлеровцев. Убито двое бойцов, один тяжело ранен. Ранен и командир. Осколком раскроило правую ногу, но Петр продолжает стрелять. Когда совсем близко взрыв потряс землю, закружились, перевёртываясь, земля, деревья, дымное небо…

Очнулся Пётр Леганьков от толчка в бок.

- Ауфштейн! Ауфштейн, рус!- услышал он немецкую речь, и снова пинок.

Второй раз пришёл в себя в тёмном сыром помещении. Всюду слышались стоны раненых солдат, выкрики немцев. При одной мысли о плене и концентрационном лагере становилось страшно, в одно мгновение промелькнула вся жизнь. Вспомнились Петру детские годы, первые дни войны. В деревне Островное Большеулуйского района тогда было мало грамотных, и поэтому, кто имел образование даже четыре класса, считался «большим человеком». Петра Терентьевича направили на краткосрочные курсы счетоводов. А после успешного окончания их, он стал работать в родном колхозе.

Когда началась война, Петру шёл семнадцатый год. И на фронт его не брали, несмотря на многочисленные просьбы. Лишь в ноябре 1941 года юношу призвали в армию, и он, окончив курсы младших командиров с отличием, был отправлен на передовую, на Воронежское направление. Здесь Пётр Леганьков получил отделение разведчиков, одновременно стал комсоргом.

…Через некоторое время Леганькова переправили в концлагерь смерти Освенцим, где Пётр Терентьевич пробыл до конца 1944 года… Навсегда запомнился ветерану тот момент, когда широко распахнулись двери бараков. Некоторое мгновение никто не двигался с места. Не верили происшедшему. Но потом со слезами на глазах бросились к выходу. Кто не мог ходить - выползал на волю на четвереньках. «Короткой, но радостной оказалась наша встреча с советскими воинами-освободителями, и она навсегда останется в памяти у меня…», - говорил Петр Терентьевич.


Матвей Петрович Петров и Пётр Тимофеевич Ястриков подружились сразу, как только судьба свела их в Муторае. Ястриков был из коренных жителей Севера, был председателем кочевого совета. Своей работой был увлечён до такой степени, что дома почти не бывал. Детей своих любил сильно, тем более, что они рано остались без матери - младшенькой с красивым именем Мальвина было всего полгода. Обязательно из поездки привозил ей папа то конфеток, то бусы. С другом Петровым их объединяла и любовь к детишкам, и увлечённость работой. Семья Петровых попала в Эвенкию с Ангары. Весёлый, энергичный, образованный Матвей Петрович в ладно сидящей военной форме и будёновке (до приезда в Эвенкию он служил в действующей армии) был тоже партийным, работал в ППО им. Сталина.

Вместе Матвей и Пётр ходили в кино, когда приезжала передвижка. Праздники тоже семьями отмечали вместе: взрослые за столом, а дети тут же под кроватью устраивают себе пир и игру.

Первым на фронт ушел Матвей Петров. Он стал лейтенантом 204-го артиллерийского полка. В 1943 году он умер от ран и похоронен на кладбище села Васильевское в Кировоградской области.

Петра Ястрикова забрали на войну в 1944-м. Он погиб в Прибалтике в 45-м. Его родные получили похоронку только в 1949 году, а до этого все ждали и надеялись.

К сожалению, подробные сведения о фронтовом пути двух закадычных друзей не сохранились. Так пусть же благодарная память земляков навсегда останется им высшей наградой, ведь они отдали своей стране и народу самое большое, что у них было - свои жизни.


Владимир Михайлович Семенов, ветеран 119-й гвардейской дивизии (17-й сд), родился в 1922 году в селе Назимове Енисейского района. По комсомольскому призыву 18 июня 1941 года добровольно пошёл в Красную Армию. Польский поручик. Советский капитан. Российский майор. Проживает в Красноярске.

Особенно осталось в памяти взятие города Калинина 9 декабря 1941 года. Наши впервые открыли огонь снарядами «Катюша». Фашисты, увидев этот страшный огонь, бежали так, что мы с криками «Ура!» за ними не поспевали. Несмотря на мороз, земля под ногами горела. Ужас, что было! Мой котелок был прострелян шестью пулями, так что вещмешок спас мне жизнь. А 18 марта 1942 года нашей 119-й стрелковой дивизии за освобождение городов Калинин, Ржева и других населённых пунктов Калининской области вручили знамя 17-й гвардейского стрелковой дивизии. Я был награждён медалью «За боевые заслуги», принят в Коммунистическую партию и мне присвоили звание старшего сержанта.

16 июня 1942 года при выходе из окружения я был ранен разрывной пулей в голову: пуля попала в ветку, а в меня осколок. Вновь повезло!

При наступлении гитлеровцев на Москву собрали нас на сборном пункте и выстроили в две шеренги. На команду «Коммунисты, два шага вперёд!» я тоже вышел. Вооружив двумя гранатами, Ф-1 и противотанковой, нас повели через лес и болото к Ржевскому шоссе. Шли всю ночь по колено в воде, к утру прибыли к Ржевскому шоссе и стали дожидаться колонны немецких танков. Боевую задачу - забросать гитлеровцев гранатами и остановить продвижение на Москву - мы выполнили.

После очередного ранения направили меня в Ульяновское танковое училище, которое я окончил на «отлично». В сентябре 1944 года прибыл в приграничный с Польшей город Бук, где меня назначили командиром взвода танков ИС-2 тяжелого танкового полка 2-й польской армии. 24 апреля 1945 года наш полк, прорвав оборону противника на рубеже реки Ницца, форсировал брод и продолжал наступать по тылам противника. Вышли на рубеж дороги Бреслау - Берлин. Во время боя 25 апреля мой танк был подбит, а сам я оказался в госпитале. За четыре уничтоженных мною в этом бою фашистских танка посол Польской республики вручил мне 28 ноября 1997 года награду «Воину Войска Польского», медаль «За Одер, Ниццу и Балтику».


Петр Григорьевич Семенов, командир взвода 293-й разведроты 721-ого стрелкового полка 205-ой дивизии 26-ой армии. На фронт призван в 1941 году из Кежемского района.

- Наступил 1944 год. Наш фронт готовился к наступлению. По приказу командования, нам предстояло делать глубокие рейды в тыл врага: разведать и нанести на карту расположение немецких войск и попутно прихватить «языка». Вооружены были мы, командиры взводов, кроме личного оружия, автоматами, а все остальные - винтовками, парой «лимонок» и финскими ножами, да на взвод по ручному пулемету - «дегтярю».

Последним для меня оказался рейд в марте 1944 года. Боевая задача нами была выполнена, но закончились продукты. Голодные, обессиленные мы решили возвращаться к своим по старой лыжне, вместо того, чтобы скрыться от немцев, используя новый маршрут. На опушке озера напоролись на вражескую засаду. Полностью погиб головной дозор, а мы с середины озера, под пулеметным и автоматным огнем, по приказу командира бросились в лес, где были вынуждены занять круговую оборону. Радисты кодированным текстом быстро связались со штабом дивизии, откуда нам ответили: «Держитесь. На помощь немедленно выйдет лыжная бригада».

Раненный командир роты отдал нам приказ: «Вести прицельный огонь!» - надо было экономить боеприпасы до прихода подмоги. Немцы, услышав такой приказ нашего командира, кричали нам: «Русь, сдавайся, патронов не хватит!». На это наши бойцы отвечали не употребляемыми в печати словами. Ни один разведчик не дрогнул. Сошлись в лесу очень близко, но до рукопашной дело не дошло. Пулеметным и ружейным огнем, а также гранатами, мы прижали фашистов к земле и вынудили их отступить. Ближе к ночи немцы, забрав своих убитых и раненных, ушли.

Были убитые и раненные с нашей стороны, в том числе был тяжело ранен и я - разрывной пулей снайпера в предплечье правой руки. На следующий день к вечеру к нам на выручку пришла обещанная лыжная бригада. В итоге, всех раненых вывезли, а погибших в этом бою похоронили в снежной кучи, дав клятву вернуться сюда после войны, предать тела земле со всеми воинскими почестями и высечь имена товарищей золотыми буквами на гранитном обелиске. Мы, фронтовики, твердо верили в нашу победу.


Василий Алексеевич Сербаев, почетный житель города Боготола, выпускник Киевского военно-пехотного училища (Ачинск), командир взвода пешей разведки 611-го стрелкового полка 88-ой дивизии Западного фронта под командованием генерал-полковника И. Д. Черняховского:

- Когда я лежал в госпитале в Чебоксарах, ко мне приехал фронтовой друг, гвардии лейтенант Петр Петров, командир роты разведки. Вот он-то и подарил мне гармонь. Разведчики - народ энергичный, когда я играл - круг не был пустой. Определялись и запевалы, и плясуны.

Перед Смоленской операцией пришли к нам новички, и мы на занятиях изучали техническую часть пулемета и занимались строевой подготовкой. Отдельные солдаты не запоминали детали пулемета. Я построил взвод, взял гармонь и под строевую песню всем взводом мы стали исполнять:

Конники бесстрашные,

Отважные, вперед!

Имя Смоленская -

Славное имя -

Наша дивизия несет.

Эх, кожух, короб, рама,

Шатун с мотылем,

Возвратная пружина,

Приемник с ползуном.

Каждый шаг исполнялся в такт со словами песни. Через полчаса уже все знали детали и узлы пулемета. Навстречу взводу шел командир дивизии. Он сказал меня: «Лейтенант, я не слышал такой песни». Взвод остановился, я объяснил, что сочетаю строевую подготовку с изучением технической части пулемета. Полковник был пожилой, он обнял меня, прижал к себе, поцеловал и сказал: «Удалой ты молодец! Но вижу, гармонь стара, иди, получи в штабе новую гармонь».

На фронтовой фотографии, где я играю на гармошке, бойцам моего взвода были сыграны в последний раз песня «В землянке» и «Цыганочка». На следующий день мы ушли в бой, живыми из которого вернулись только трое. Остальные пали смертью храбрых в атаке.


Сергей Михайлович Степанов родился в селе Троицкое Усолье Тасеевского района в 1916 году. В 1937 году был призван на военную службу на Дальний Восток. Затем ушел добровольцем на финскую войну. На фронтах Великой Отечественной войны с 1941 года. Награжден орденом Отечественной войны II степени, медалями «За отвагу», «За победу над Германией», медалью Жукова и Польским Крестом.

- Едва вернувшись из Карельских лесов с финской войны, я опять оказался под Петрозаводском, на Волховском фронте. На этот раз в должности политрука разведроты 191-го лыжного батальона.

Самым опасным для нас, разведчиков, была встреча с «кукушками». Это финские снайперы, сидящие на деревьях. Приходилось встречать снайперов-женщин, прикованных к стволам деревьев. В феврале 1942 года во время разведки наша группа наткнулась на таких снайперов - кукушек. Один наш боец был убит, девять разведчиков ранено. Среди них был и я. Мне пуля попала в голову, но я был на ногах, собрал раненых и вывел их на свои позиции.

В полевом госпитале оперировали, здесь же и лечили. И опять в родную отдельную разведроту на должность комиссара.

Как известно, судьба непредсказуема, а военная тем более. В октябре 1942 года был упразднен институт военных комиссаров. В июне 1943 года я был направлен в город Барнаул на курсы офицерского состава артиллерии. После их окончания он вновь на фронте, на этот раз на 1-ом Украинском. И неожиданно для себя попадал в город Люблин. Здесь формировалась истребительная противотанковая бригада войска Польского...

Я был назначен командиром взвода управления бригады. А подчиненные - польские солдаты. Они оказались толковыми, смелыми солдатами. Со многими я дружил.

Так в составе Войска Польского встретил я 9 мая 1945 года. Это было под Дрезденом. Отсюда и пошли обратно, в Польшу. Затем была Эстония, откуда в 1946 году я был демобилизован и уехал домой, в Тасеево.


Дмитрий Егорович Хоботов, ушел на фронт в 1942 году. В звании сержанта в апреле 1945 года после тяжелого ранения был демобилизован и снова вернулся в родной Иланский:

- Нашему командованию стало известно, что 31 декабря, в канун Нового года в хутор Красный, где располагался немецкий штаб и база снабжения участка фронта, прибудут гитлеровские штабные офицеры с некоторой частью ведущего летного состава авиационного полка, дислоцировавшегося в сорока километрах от хутора. Они должны были ознакомиться с линией фронта и согласовать совместные действия в готовящемся новогоднем наступлении против наших войск. Гитлеровцы в этот день проявляли особую бдительность, непрерывно вели заградительный огонь, освещали ракетами подступы к своим укреплениям.

Группой из 20 человек мы должны были пробраться к хутору, снять охрану, взять «языка» и, ошеломив внезапностью нападения, создать панику. К этому времени наши танкисты и десантники должны были завязать бой и сорвать немецкое новогоднее наступление.

Мы надели маскировочные халаты, вооружились, молча простились с товарищами и двинулись в путь. Ровно в 12 ночи огонь со стороны немцев прекратился. Гитлеровцы, будучи пунктуальными, решили поздравить друг друга с новогодним праздником. К 5 часам утра, сделав почти восьми километровый бросок, мы достигли окраины хутора. На дороге, с ног до головы укутанные одеялами, стояли немецкие часовые, которых мы сняли бесшумно. Оставался штаб. У его входа часовой, чтобы кое-как согреться, то и дело пинал ногами какой-то предмет. Рывок, сверкнуло лезвие кинжала и немец, прохрипев тихо: «О, майн гот…» комом свалился у дровокольной чурки. В помещении штаба, облокотившись на стол, покрытый новогодней снедью и недопитыми бутылками, кто спал, кто дремал - офицеры штаба и гости. Самого ближнего без особого шума вытащили для «делового» разговора с комсоргом. С кляпом во рту он уже отправлялся в «командировку» в нашу сторону. По нашему условному сигналу танки с автоматчиками на броне двинулись в наступление. В результате этой операции было захвачено 48 груженых автомашин, много разного вооружения, уничтожено и взято в плен более двух тысяч гитлеровцев. Уже завтра был освобожден совхоз имени Ленина, в следующий день взят аэродром с 65 самолетами. Так воины - комсомольцы «поздравили» гитлеровцев с Новым 1943 годом.»


Иван Николаевич Третьяков, командир штрафной роты, Нижнеингашский район:

- Для меня война началась в 1939 году с японского фронта, откуда я демобилизовался в должности заместителя политрука 185-го артиллерийского полка резерва Главного командования. Затем, в мае 1941 года, поступил во 2-е Омское пехотное училище. А в январе 1942 года был отправлен эшелоном на Британский фронт командиром пулеметной роты 13 армии 143 дивизии. После слияния фронтов был переведен на 1-ый Белорусский фронт командиром отдельной штрафной роты.

Набор «штрафников» происходил в Москве. В основном их присылали из «Таганки». Вагон принимали по списку под роспись и направляли в расположение части, где их распределяли по взводам, отделениям: пехотинцы, стрелки, пулеметчики.

На боевую подготовку отводилось 10 дней, после чего штрафников вооружали и отправляли на передовую. Согласно приказу № 227 осужденные до 5 лет лишения свободы должны были отбыть в штрафной роте 1 месяц, до 7 лет - 2 месяца, до 10 лет - 3 месяца, после чего судимость снималась. Это продолжалось в течение полутора месяцев, затем были внесены изменения в приказ: при выполнении боевой задачи трибунал снимал судимость со штрафника полностью. После этого их распределяли по регулярным частям.

Демобилизовался я в марте 1944 года после ранения в Польше. Был награжден орденом Александра Невского и орденом Отечественной войны I степени.

Иван Николаевич Бывших, уроженец Курагинского района, на фронте с 1943 года.

Фронтовая баня (воспоминания к очеркам «Фронтовая повседневность»)

… Вот уже несколько дней бойцы нашего батальона мылись в бане. Мылись по очереди, строго повзводно, чтобы сильно не оголять передний край. Когда свои позиции покидал какой-нибудь взвод, остальные два взвода роты, держали оборону и за себя и за тот взвод.

… Баня была расположена примерно в трех-четырех километрах от переднего края. По представлению солдатов-окопников она находилась в «глубоком тылу». Баня состояла из трех удлиненных палаток, состыкованных одна к другой почти вплотную. В первой палатке бойцы раздевались, во второй мылись, а уж в третьей одевались. Получался настоящий промывочный конвейер. Рядом стояла замаскированная машина-вошебойка. С обеих сторон палаток на каких-то подставках стояло около десяти обыкновенных железных бочек, под которыми бойцы из комендантского взвода поддерживали постоянный огонь. Они грели воду и ведрами носили ее в промывочную палатку.

- Отделение Бережных, марш на помывку! Отделению Бывших приготовиться, - ско­мандовал Семен Майков.

Иван Бережных со своими ребятами исчезли в первой палатке, откуда бойцы из ко­мендантского взвода, стали выносить их верхнее обмундирование и загружали их в камеру вошебойки. Минут через двадцать подошла наша очередь раздеваться. Мы зашли в светлую па­латку, в которой прямо по земле были разложены доски. Хозяин палатки сержант, приказал нам быстро раздеться, что мы и сделали. Верхнюю одежду, в том числе и шинели, унесли бойцы-вошебойцы к машине на прожаривание, а наши ботинки и шапки они же перенесли в по­следнюю палатку, а наше, грязное и вшивое, издающее неприятный запах белье, сержант побро­сал в угол палатки, где другой солдат складывал их в объемистую матрасовку.

Я стою на доске в прохладной палатке абсолютно голый и в руках держу самое драго­ценное, что у меня есть - это завернутые в тряпочку красноармейскую книжку, аттестат об окончании средней школы, несколько десятков рублей, два-три письма из дома и одну-единственную фотографию, на которой засняты мои родители и сестренки. Мы уже начали дрожать от холода, когда сержант разрешил нам по доскам перейти в следующую большую по размерам палатку. Здесь на подставках, сколоченных из неотесанных жердей, были разло­женные жестяные тазы, наполненные горячей водой. Около каждого таза лежал кусок хозяй­ственного мыла. Я шарю глазами по стенкам палатки, чтобы найти место, куда засунуть свои документы, но так, чтобы они были на "глазах", иначе их обязательно украдут, и чтобы место это было сухим, иначе они размокнут. Засунул я их в угол палатки между брезентом и поддер­живающими этот брезент деревянными стойками. Подбегаю к тазику с горячей водой и с вели­ким удовольствием сначала макаю в него руки, а потом уж осторожно обмываю грудь и плечи. Стараюсь вспомнить, когда же я в последний раз мылся в бане? Да, да, вспомнил, это случилось полмесяца назад, во время стоянки нашего эшелона на станции Краснопреснянская в Москве.

Намыливаю грудь, шею хозяйственным мылом, тру себя жесткой вихоткой и без конца обливаюсь горячей водой, испытывая при этом необычайное наслаждение и удовольствие.

- Давай еще горячей воды! - кричу я дежурному солдату и подставляю ему свой пустой тазик, в который он опрокинул целое ведро горячей воды. Мою голову, затем живот, бедра, ноги, живот потереть спину некому. Мои подчиненные, если говорить честно, не моются в нашем русском понимании, а полоскаются горячей водой, чтобы получше согреться. Ну и пусть делают что хотят, не буду же я их учить, как нужно мыться в бане, хотя и обязан, я их командир. Жалею только, что плохо вымыл себе спину. Да, баня - это очень хорошее мероприятие.

Но вот время нашего мытья истекло и мы по мокрым и скользким доскам перебежали в следующую и последнюю палатку и из рук старшины роты получаем чистое, сухое, теплое, но подержанное нательное белье и быстро натягиваем его на себя, чтобы подольше сохранить тепло. Теперь надо выскочить на открытую площадку и в груде обмундирования, вываленного из вошебойки найти свое. К счастью, я быстро нашел свою шинель, фуфайку и гимнастерку. Они были горячими и от них несло запахом жара, а к медным пуговицам вообще нельзя было дотронуться. А вот брюки пропали и я их никак не могу найти. Уже все оделись и даже обулись, а я все еще копаюсь в этой в этой объемистой куче. Своих брюк я так и не нашел и понял, что их надел кто-то и наших же бойцов. Решил тоже взять чужие, но все они попадались маломер­ки. Нашел, кажется, подходящие, но они оказались без пуговиц. Искать другие не стал, надел эти, в которых ходил больше недели с незастегнутой ширинкой.

Мытье закончилось, мы сидим на пригорке и ждем команду на выступление. Я подни­маю глаза вверх, на небо. Оно закрыто рваными облаками, в промежутки их изредка проби­ваются лучи солнца, которое мы, бойцы-оконики, не видим его даже в самый ясный солнечный день, так как копаемся и ползаем в земле, то есть в грязных и мокрых окопах.

 
разработка — ООО "СибПэй"