Мой дед герой. Малюшенко Екатерина

С детства не любила коллективно-семейную уборку по дому. Кто-нибудь бы сказал: “Это же так мило - собираться большой дружной семьей за каким-то определенным делом! Это же сплачивает, это же сближает, это же...” Скучно! Нет, скучно не потому, что папа говорит лишь о работе, а мама не перестает восхищаться игрой актера в том сериале, скучно потому, что это уборка. Тем более проходит она всегда одинаково: я стряхну пыль сухой тряпкой, замету мусор под диван, а когда папа его отодвинет, чтобы найти затерявшийся галстук, я начну удивляться, как быстро скапливается грязь. Но сегодня мама не перестает меня “радовать” и предлагает прибраться в шкафу, что самое страшное для меня. Мама-это святое, маму надо слушаться, с мамой спорить бесполезною.

Не только одежда заполняет наш шкаф. Море всяких бумаг – нужных и не очень, старые папины шахматы с восьмью фигурами, часы, порванная картина, огромная коробка из-под обуви... всегда было интересно, что в ней. Начала доставать ее, потянула на себя, зацепила часы, спасая часы, уронила коробку. На пол осыпался листопад из фотокарточек.

Интерес сразу угас, так как я не любитель ворошить прошлое. Но вдруг мое внимание привлек один снимок, который значительно отличался от других. На самом деле это мало было похоже на снимок: оборванный кусок старой, измученной временем пожелтевшей бумаги, на которой был изображен молодой человек в военной форме. На обороте подпись, аккуратным, скорее всего женским почерком:

“Берлин. 1945 год”

На шум в комнату приходит мама. С ходу я протягиваю ей фото: «Кто это?». Она берет фото, смотрит на него бегающими глазами, опускается на диван и отвечает: «Твой дед». Её глаза наливаются слезами, но она продолжает говорить.

Когда отец её ушел на фронт, она не помнит. Мать была ещё совсем крохой. Помнит лишь как старшие братья бегали с палками по двору и кричали, что когда будут большими сильными, станут, как отец – воевать. Ничего не понимала мама, не знала, куда делся отец, видела только, как гордились отцом сыновья, плакала и молилась по ночам за мужа жена, мамина мать. С годами стала замечать дочка, как меняется её мать: бледнеет, худеет, и как будто ниже ростом становится. Пуще по ночам рыдать стала, чаще Богу молиться. Но однажды утром иная картина случилась. Маме тогда всего шесть лет было. Еще петухи не проснулись, как во дворе слышен был крик чей-то: «Вернулся! Вернулся!» Вылетели всей семёй на крик, а во дворе мужик стоит: с густыми усами, тёмной кожей, лицо в шрамах всё, на одной руке только три пальца, а другой вообще нет. “Ну, здравствуй, семья” – мягко и с особой нежностью сказал мужик. Со слезами бросились ему на шею жена с сыновьями, одна дочь стояла, как вкопанная – не знала она дядьку этого. “А дочка-то совсем выросла, отца не узнает”- улыбнулся усатый. Только сейчас мама моя поняла, что это отец её. Бросилась она к нему, плачет, целует в щёку, а тот обнимает её одной рукой и что-то в усы себе шепчет.

Сейчас мама рассказывает всё плавным ровным голосом, но по глазам её видно каждую картинку тех времён, каждое ушедшее событие. Губы её задрожали, она замолчала.

- Дальше, дальше то что? – говорю я.

Смахнув с щеки слезу, она продолжает.

Несмотря на ранний час, жена накрыла огромный стол, сыновья затопили баню, а дочь не слезала с колен отца, играя с его усами, а тот в свою очередь поглаживал её единственной рукой. Отец рассказывал страшные вещи: про багровые реки; про поля трупами усеянные; про города сожжённые; про сёла разграбленные. Лишь одна история четко засела в памяти дочки. Рассказывал отец, а семью дрожь брала: «Не далеко от Берлина деревенька есть, домов в тридцать будет. Приказал нам командир деревеньку ту спалить, за наши сёла, так сказать, отомстить. Бросились мужики, как звери, на дома с огнём, а я стою, как вкопанный, с места двинуться не могу: что я, животное какое-то?! Всё стою, смотрю на дома полыхающие, и в одном из них вижу бабёнку с дитём на руках. Сидит преспокойно в горящей избе, ребёнка качает, губами шевелит. «Чем, я думаю, мы этих шакалов лучше, когда невиновных людей заживо сжигаем?» Бегу я к этому дому, мужики мне вслед, мол, стой, ополоумел что ли, остановились, а потом за мной рванули, я в горящую избу врываюсь, бабу нахожу, а та не плачет даже и не молится, сидит, покачивается, колыбельную поёт. А я давно уже на вражеской земле, успел язык их выучить. Хватаю девку и говорю на понятном ей:

-Беги, спасайся, глупая!

А та в одной руке ребёнка держит, другой нож хватает, и на немецком так по дьявольски шепчет:

- Я лучше на родной земле, в родном доме изжарюсь, чем паршивыми русскими спасена буду! – и рубанула меня ножом в низ живота.

Я отшатнулся, круглыми глазами на неё смотрю, понимаю, что вот-вот сознание потеряю, назад отхожу, она опять на меня кидается, тут мужики влетают, и пули свинцовые в неё пускают. А оно всё ребёнка прикрывает и уже на непонятном мне шепчет...»

Отец рубаху задрал, а в самом низу его живота огромный розовый шрам. И он такой довольный сидит, гордый и довольный. Долго ещё мама слушала отцовские байки, пока один из братьев не спросил:

- Батя! а это... ну-у... где твоя...эмм...рука-то?

Улыбнулся отец, как будто давно этот вопрос ждал, и рассказал всё: «В плен я к немцам попал. Меня схватили и друга моего, совсем ещё молодого парня, Василия, но все его по кличке звали – Юнец. Две недели просидели мы в яме какой-то, без воды, без еды, и вздумал Юнец бежать, говорит, мочи моей уже нет. Подумали вдвоём, решили, что в этой яме всё равно сгниём, а так хоть шанс есть. План с ним придумали, ночью собрались удирать. В подробностях не буду, вообщем по полю минному мы с Юнцом крадёмся, от фрицев прячемся, тут слышим вдалеке где-то разговоры русские, Юнец вскакивает: «Братцы, братцы!», в сторону наших рвётся, да мина под ним разрывается. Ужасную картину я тогда увидал, что-то тяжёлое мне в грудь ударило, и рука как будто гореть начала. Потемнело всё в глазах, сознание я потерял. Очнулся уже в госпитале, болело всё невыносимо, рядом со мной солдат, говорит: «С возвращением, товарищ. Друг твой на вражеский снаряд наступил, по кусочкам его разорвало, а тебе повезло ещё, лишь руки лишился, да осколок в тебе сидит, да ты не боись, люди с этим годами живут».

-Что значит “осколок в тебе сидит”? - спросила жена.

Отец опять задрал рубаху, обнажив грудь, а с левой стороны огромный, на этот раз ещё ужаснее шрам был.

-Осколок вражеского снаряда в груди у меня.

Жена перекрестилась, опять в слёзы, целует мужа, Богу молится.

-Да успокойся, мать. Я же говорю, люди с этим годами живут.

Мама замолчала. Я слезла с дивана, собрала оставшиеся фотографии в коробку, убрала её обратно в шкаф, обняла маму, и спросила:

-Что дальше?

-На четвёртый день твой дед скончался...

...Уже больше пяти лет на стене в моей комнате висит фотография. Благодаря современным технологиям старый изорванный кусочек бумажки удалось отреставрировать и предать ему первоначальный вид. По моему заказу папин знакомый сколотил мне деревянную рамку, в углу которой было вырезано: Мой дед-герой.

Малюшенко Екатерина, 17 лет, МОУ «Гимназия №1», 11Г

 
разработка — ООО "СибПэй"