Темная сторона войны

 

Осень на Украине выдалась мягкая и теплая, явно не соответствовавшая суровому времени 1942 года. Весь правый берег Украины оккупирован германскими войсками, в том числе и город Ровно, в котором организовалась столица Рейхскомиссариата. На многих улицах стало пустынно: никто из уцелевших жителей не показывался, опасаясь фашистов, патрулировавших весь город.

Близ железной дороги, расположенной на окраине города, построили несколько бараков, тщательно охраняемых немцами. Оттуда слышны шорохи и постоянно перекликающиеся голоса. Здесь держали подростков, которых с определенной, но все еще тайной целью, собирались отправлять куда-то с эшелоном. Их собирали не только из самого города, но и со всех окружных деревень и поселков.

Никто из мирного населения не предполагал, для чего немцы ставили на учет семьи, в которых были подростки: парни и девушки. Обернулось это тем, что самых крепких стали насильно забирать под конвой, но в каких целях все это предпринималось – оставалось только догадываться.

Всего, в каждом из бараков, содержали по пятьдесят, а то и более ребят. Девушек и парней держали отдельно. Сбежать оттуда было невозможно – вся ближайшая территория и сами бараки находились под надзором фашистов.

В одном из этих ветхих помещений, словно пропитанных затхлостью, стояла тишина, нарушаемая лишь изредка переговаривавшимися мальчишками. Кто-то забылся сном, скукожившись на грязной подстилке; кто-то маленьким ножиком, с трудом скрытым от конвойных, вырезал узоры на полусгнивших досках; кто-то просто сидел, зажавшись в угол и уставившись в одну точку. За дни, проведенные здесь, они обессилели. как физически, так и духовно.

Возле стены примостился долговязый парнишка лет пятнадцати. Нахмурившись, он постоянно прислушивался к тому, что происходило снаружи, иногда отгоняя от лица назойливых мух. Худой рукой он слегка толкнул своего соседа:

- Ванька, могти нас в Германию увезти? Второй парнишка, постарше и покрепче, не открывая глаз, ответил:

- Чего ты там, Митька, сказал?

- Я говорю, могти нас вон энти проклятые к себе в Германию отправить? А то по что ж мы им?

Паренек, которого звали Ваней, вздохнул:

- А кто ж их знает, могти и в Германию, а могти и где-то неподалеку отсюда перевоспитывать собираются, чтобы мы потом против своих же шли.

Митя промолчал.

День ото дня прибывали новые эшелоны, в которые погружали пленных подростков, и скоро очередь должна была дойти до барака, где находились Митя с Ваней.

Митя всякого ожидал от того, что могло произойти дальше, и был готов к тяжелому труду на чужбине, который ему, возможно, уготовила судьба. Однако мальчишка истосковался душой по семье, некогда большой, а теперь состоящей только из трех человек: матери, младшего брата Ромки, совсем еще дитяти, и его самого. Отца и старших братьев убили бандэровцы еще перед началом войны, а две сестры-двойняшки скончались от тяжелой болезни. Вот и остались они одни. А теперь, когда Митю насильно забрали, как мать будет справляться одна? Семья-то их всегда была работящая да трудолюбивая, но уж быстро сократилась она. Вроде и не лихое дело – два рта прокормить, да разве одному управиться? К тому же и сердце у матери больное, слабое. Да и у кого оно бы слабым ни стало, почти зараз пятерых потеряв? А теперь еще приходится день ото дня жить в мучительном ожидании невесть чего и терпеть унижения от немцев. Многих дееспособных мужчин уж давно либо расстреляли, либо взяли в плен, и лишь немногие, вероятно, оставались на фронте. Это пока фашисты мирное население особо не трогают, но кто ж знает, чего там у них на уме? Вот и с Митюшкой, и с другими ребятами что будет теперь – точно неизвестно.

Ваня, тоже задумавшийся о чем-то своем, глянул на своего товарища и невесело молвил:

- Эк у тебя лицо кислющее, как лимону объелся! Да ты не хмурься, ясно, что не то у нас положение, дабы радоваться, да ты всплакнул бы хоч. Авось полегше станет?

- Девка я что ли, чтобы реветь? Ишо чего удумал!

Ванька пожал плечами.

- Ну, твое дело. Мое – предложить…

А слезы пришлось лить многим…

За дверью застучали тяжелые кованые ботинки. Очевидно, конвойный принес похлебку, кроме которой ничем-то больше и не кормили.

Митя поморщился.

- Опять эти помои хлебать! Изволили б они откушать ее сами!

Вставая, Ваня спокойно заметил:

- Паны мы им что ли, чтобы немцы нас чем-то лучшим кормили? Эх, Митька, радуйся хоть тому, что вообще кормят. Коли не хочешь с голоду дух испустить, так и помоям рад будешь.

К вечеру пошел дождь.

Ночью, когда все забылись тревожным сном, Митя слушал. Дождь не прекращался и, похоже, собирался идти всю ночь. Размеренный стук капель о влажную землю уводил от тяжелых дум и успокаивал. Дождь, дождь, дождь… Совсем как летом, да только лето закончилось, как закончилось и мирное время, не так долго продлившееся после гражданской войны. Нескоро этой земле, теперь размываемой небесной влагой, отдохнуть случится. Дождь на время зализывал ее рваные раны, но все не мог потушить огня, охватившего все ее нутро.

Мальчик почти уже уснул, вдруг у противоположной стены раздался едва слышный стук. Привстав, Митя посмотрел в ту сторону, где раздался стук. Проснувшиеся парни, те, что постарше, с недоумением пытались выяснить, что это было. Снаружи какой-то мужчина, очевидно, кто-то из своих, тихим голосом просил подозвать Митю.

Когда мальчик на четвереньках перебрался к той стене и ответил, снаружи сказали:

- Митька, нашел тебя я таки! А уже и испужаться успел, что увезли вас немцы!

Митя признал родного дядьку. Оказалось, что, прознав про эшелоны, увозящие подростков в Германию (Митины опасения подтвердились), он стал любыми способами искать информацию, чтобы найти своего племянника и помочь ему сбежать.

- Мать твоя извелась уж вся, не мог я на нее смотреть больше. На свой риск сюда пробрался, даром что эти лиходеи ничего не заметили пока. Тут страсть какая, все обселили да своими орудиями пообставили, и пройти-то негде! Охранник-то ваш отошел пока, я и воспользовался моментом, к слову сказать. Это хорошо, что я на железной дороге-то работаю, а то и вообще мог бы сюда не попасть.

- Дядька, что ты все не о том! Не поторопишься, узрят немцы, и ой как худо придется!

Дядя Тимофей рассказал, что на эшелон их будут садить завтра, но есть возможность, хоть и очень маленькая, сбежать. Но эта затея могла провалиться, стоит замешкаться на самую малую долю секунды.

Митя передал это всем остальным.

Среди парней пошло оживление, которое, однако, быстро пошло на убыль. Похоже, парни и сами до этого продумывали план бегства, но, осознав всю вероятность того, что их убьют, отказались от него.

Кто-то охрипшим голосом сказал:

- Страшно жизню-то терять! И свобода от этой мысли не люба!

Другой, вихрастый парнишка, поддакнул:

- И то верно! К тому же хоч не сейчас пристрелют, дык потом поймают и разделаются? Прятаться-то негде больше. Я вот что скажу: нам уж почти нечего терять. Многие из нас совсем сиротами остались, у других семью в плен взяли, куда нам теперь? Пускай уж везут в Германию! Там хоть какое-то место будет, хоч до смерти работать придется, а все одно! Да и кто знает, что там в энтой Германии, могти даже лучше, чем здесь?

Ваня ответил ему:

- Ну-ну, чего разбушевался? Эка видано: в Германии и лучше! Сдурели вы! Скрыться-то можно на время у дядьки Тимофея, он уж куда-нибудь пристроит, а если придется, то и в лесу прятаться будем. Порешайте!

Пошли озлобленные споры, и Мите с Ваней то и дело приходилось попридерживать разбушевавшихся ребят, дабы не накликать беды в виде все пронюхивавших немцев. Но уже было ясно - уговоры бесполезны. Души мальчишек совсем ослабли, чтобы бороться за свою свободу. Кое-кто еще колебался в нерешимости, но сомневающиеся оказались в большинстве, и это все решило.

Омраченный Ваня обратился к Мите:

- Ну, а мы как, тоже остаемся, или бежим?

И сам сразу же уверенно ответил:

- Я бегу в любом случае! Пусть хоть пристрелют, пусть тяжко затем придется, да не люба жизня такая-то, в неволе. Митька?

Теперь и Митя оказался в нерешимости. Он растерянно смотрел на своих товарищей и, слегка запинаясь, сказал:

- Как же так? Мы убежим, а они останутся? Нееет, я на такое дело не согласен… Ты пойми, мне тоже тошно в неволе, да еще и у этих душегубов, но как же остальные?

Ванька сплюнул от досады, и несколько грубовато сказал:

- Да по что ты в благородного решил играть? Не видишь что ли? Боятся малые! Силком не поведешь же их за собой. Митька, да прекрати ты это дело! Они сами свой удел выбрали, и от тебя ужо ничего не зависит. Бежишь?

Как плохо быть беспомощным мальчишкой, который ничего не может сделать, чтобы прекратить войну и спасти людей! Митя чуть не плакал от досады, но это действительно было не в его силах. Беспомощными оказались даже взрослые мужчины, которые погибли, и погибнет их еще немало… А он мог решать только за себя, и то эта возможность оказалась очень ненадежной, как натянутая нить над пропастью.

Митя отвернулся от своих товарищей. В нынешнем положении они все были товарищи. По несчастью.

Мальчик не хотел смотреть на них: на тех, с кем жил на одной улице, на тех, с кем играл когда-то, и на тех, с кем довелось познакомиться только здесь, оказавшись в плену у фашистов.

Дядька Тимофей, ожидавший снаружи, и все время находившийся в напряжении, с тревогой спросил у племянника:

- Митька, решил? Не тяни время-то, а то всем нам несдобровать!

Парнишка глубоко вздохнул:

- Бегу.

На следующий день рано утром действительно прибыл эшелон. Погода после дождя стояла пасмурная и промозглая, поэтому выгнанные из бараков подростки дрожали от холода. Размытая глина неприятно чавкала под босыми ногами мальчишек и тяжелыми сапогами немцев. Фашисты то и дело что-то приказывали на своем грубом и непривычном языке.

Один из конвойных, толкнув к вагону ближайшего мальчишку, крикнул:

- Beeilen, Sie sich!

Митя, следовавший сразу за Ванькой, тихо спросил у него:

- Что бы это означати?

Товарищ передернул плечами. Мол – ему-то откуда знать.

Немцы выстроили подростков в шеренги и по очереди стали пропускать в вагоны эшелонов.

Митя слегка дернул рубашку Ваньки и глазами указал ему на вагоны эшелона, намекая на то, куда им бежать. Шепотом он передал ему:

- Когда я второй раз так же дерну тебя за рубашку, сразу ныряем под вагоны и со всей мочи бежим в лес.

Ванька кивком согласился.

А очередь все приближалась. Митя не видел, сколько еще человек стояли между Ванькой и эшелоном, но почувствовал, что осталось совсем чуть-чуть.

Когда очередь дошла до Ваньки подниматься по ступенькам, Митя с силой дернул своего товарища и сам сразу же юркнул под вагон. Немец, стоявший рядом, не ожидал такого поворота событий и промедлил, прежде чем началась стрельба по беглецам, да и все перегородивший эшелон был помехой. Среди фашистов поднялась суматоха.

Митя бежал к лесу из всех последних сил и не знал, бежит ли рядом с ним Ванька. Страх мешал обернуться, а пули свистели то справа, то слева. Сердце бешено колотилось, а мысли наоборот завершили свой ход.

Конвойные не стали догонять сбежавших, хотя стрельба не прекращалась до тех пор, пока Митю и Ваньку совсем не стало видно. Проворность и желание жить помогли. Они спаслись.

Послесловие:

Я с гордостью говорю, что мой дед – герой, так как поступок, который он совершил можно расценивать как подвиг, хотя он и не был рядовым Великой Отечественной войны. Но он знал ее не понаслышке. Это он - тот долговязый пятнадцатилетний мальчишка Митька, выживший в том пекле, не побоявшийся бежать из плена под обстрелом фашистских пуль. Он бежал, чтобы жить на своей земле, чтобы быть нужным своей Родине. Дед настолько был предан ей, что сама мысль о жизни в неволе на чужбине была для него мучительной. И какие тяжелые периоды ни наступали бы в СССР – периоды репрессий, периоды перестроек и развалов – дедушка никогда не судил правящих страной, он всегда был патриотом своей Родины. Все это было свято для него.

По-разному в дальнейшем складывалась судьба деда Мити, полно в ней было черных полос, полно было горя и разочарований, но он справился с этой ношей. Были и белые, счастливые полосы. Всю жизнь дед честно трудился; была семья, были дети, внуки, для которых дедушка был примером во всем: в своей беззаветной преданности Отчизне, трудолюбии и, несмотря на пережитое во время войны, безграничной доброте и человеколюбии. Самым значимым праздником деда был День Победы. Этот день был для него вторым днем рождения. Он любил киноленты о войне. На его глазах были слезы, когда он вновь и вновь просматривал те фильмы, но рассказывал о войне, о том плене и побеге скупо. Деду тяжело было вспоминать про все это, ведь многие из тех мальчишек и многие, многие другие погибли…

Эта история – одна из нерассказанных, но я хотела, чтобы ее услышали и узнали еще одну темную сторону войны. Ту сторону, которую довелось пережить Тихончук Дмитрию Лукьяновичу – моему дедушке-герою.

Свитенкова Евгения, 17 лет, Школа №1, 11 класс А

 
разработка — ООО "СибПэй"