Стратегическая оборона. 1941—1942 гг.
В немецком плену

 
Застигнутые врасплох

 

Катастрофическая ситуация на советско-германском фронте летом 1941 года привела к пленению миллионов военнослужащих Красной Армии. В огромные котлы попадали дивизии, корпуса и целые армии. Многим удавалось выбраться из окружения, другие оказывались в руках врага.

Общее количество попавших в германский плен советских солдат за весь период войны 1941—1945 годов составляет более 4 млн человек. Причем это оценка российской стороны, немецкие данные увеличивают и без того огромную цифру на миллион. Скорее всего, это связано с тем, что германская сторона учитывает также тех, кто был мобилизован, но так и не попал в Красную Армию. Это жители Украины, Белоруссии, Прибалтики, западных областей РСФСР. Таких могло быть до 500 тысяч человек.

Точных данных о количестве жителей Красноярского края, попавших в германский плен, не существует.

Основная причина столь массового пленения советских военных, особенно в первый период войны, — просчеты военного и политического руководства Советского Союза. На сегодня это признано большинством российских и зарубежных историков. Многочисленные документы национальных архивов говорят о растерянности в первые дни нападения нацисткой Германии, о хаосе в некоторых частях и подразделениях. Лишь смелые и инициативные командиры, готовые взять на себя ответственность, были способны организовать отпор врагу в приграничных сражениях. При этом большинство бойцов с первых часов войны проявили настоящий героизм. Даже застигнутые врасплох, они оказали противнику ожесточенное сопротивление.

Плен

Немец Пауль Карель, сам наглотавшийся кровяной пыли Восточного фронта, в 1963 году написал о солдатах даже не боевых, а строительных частей: «Там, где немцы сталкивались с ними, успевшие занять оборону бойцы стройбата небольшими группами, численностью до взвода, оказывали упорное и даже отчаянное сопротивление».

Воспоминания красноярских ветеранов о первых днях войны полны боли и горечи, повествуют о той неразберихе, что творилась на передовой и в ближнем тылу, о предателях и о тех, кто, несмот ря ни на что, до конца выполнил свой воинский долг.

Из воспоминаний ветерана войны из Иланского района Николая Ивановича Миненкова: «…Поняли, что война, когда по радио услышали обращение Молотова. Мороз по шкуре пошел. Объявили боевую тревогу… К ночи командир объявил, что будем воевать с Германией. Солдаты стали друг другу наказы давать на случай чего… А по существу, никто и не представлял, что ждет нас уже завтра, что война продлится так долго и будет такой страшной, беспощадной, что многим и не суждено будет сделать даже единого выстрела по противнику. На следующий день, собравшись в колонну, двинулись к неведомой передовой. А навстречу фашистские самолеты. Поняли это, когда разглядели кресты и свастику и когда бомбить колонну стали. «Не стрелять! Не стрелять!» — кричали командиры нашим солдатам. Да и когда тут стрелять — надо было спешить укрыться от бомбежки. Я тогда впервые увидел, как с самолета падали вниз одна за другой, под некоторым углом к земле, две бомбы. Если бы они падали прямо, то не остаться бы мне в живых, но взорвались они метрах в пятидесяти от меня. К утру колонна с большими потерями добралась до определенного места назначения и стала занимать оборону, окапываться. Подтянулась артиллерия и заняла свои позиции. К линии обороны пробирались отступающие солдаты из захваченных врасплох воинских подразделений, без оружия, даже не успев спросонья как следует одеться. Странно было видеть некоторых солдат вчшинелях, накинутых поверх исподнего. Но не смешно…. Потому что положение было непонятное, вооружение слабое. По винтовке с небольшим запасом патронов да по две гранаты на всякий случай выдали каждому солдату. Одну атаку удалось отбить, а дальше, когда боеприпасы кончились, как воевать... Командиры постоянно спрашивали о потерях, совещались, как быть дальше. А дальше… тяжелое отступление. С большими потерями дошли до Барановичей. Здесь меня ранило в ногу. На помощь санчасти рассчитывать было нечего — ее разбомбили.

Шли из последних сил, голодные, ни о какой полевой кухне не могло быть и речи. Тревожно было оттого, что не имели никакой информации, не знали, где находится командование части, никого на всем пути не встретили. С нами был лишь командир взвода Анатолий Калмыков. В результате оказались в окружении, а потом в плену».

Военнопленные красноармейцы

Из воспоминаний ветерана войны из Балахтинского района Николая Ивановича Гисича [23 апреля 1941 года был призван на трехмесячные сборы в РККА и направлен на строительство укрепительного района в Литву]: «Вечером 21 июня 1941 года на базы привезли кино. И обязали всех бойцов идти туда. Вокруг забора поставили оцепление и никого не выпускали, пока кино не закончилось. После разошлись по палаткам, но отдыхать долго не пришлось, так как в 3 часа ночи надо менять первую смену. Только заступили, как услышали грохот разрывов в городе Калвария. Сначала успокаивали себя — это, мол, учебная бомбежка. Но когда над городом поднялся дым и заполыхали пожары, поняли, что началась война. Было уже светло, когда самолеты налетели на нашу базу. После налета авиации немцы из орудий обстреляли наши палатки, куда только что ушла первая смена….

Я срочно послал своего земляка Г.К. Маланина в штаб за патронами, но штаб эвакуировался, и он с ними уехал. По большакам мимо нас шла уже немецкая мотопехота. Мы с двумя винтовками без патронов решили пробиваться к Мариамполю. Вещевые мешки растеряли, голодные, подошли к окраине города. Там уже собирал разрозненные группы красноармейцев командир дивизии с четырьмя ромбами в петлицах. Скомандовал: «С винтовками — в одну шеренгу! Без винтовок — в другую». Я попал в шеренгу с винтовками. Всего набралось 16 человек, выдали патроны, и мы пошли в город. Остальные остались на месте.

Город горел после бомбежки. Магазины открыты и брошены, зашли, взяли по две сайки. К ночи окопались недалеко от Мариамполя — у полотна железной дороги около речки. Комбат послал нас в разведку узнать, есть ли немцы у железнодорожного моста. У моста немцев не оказалось. Но потом откуда-то они на нас напали. Мы бросились в город, но и там нас обстреляли, кажется, переодетые в русскую одежду немцы. Тогда мы бросились к лесу и там соединились со своими, что оставались без винтовок. Набралось 75 человек, и пошли по кустам, держа направление на восток, к своим.

На восьмые сутки, голодные и обессилевшие, мы остановились, не зная, что дальше предпринять. Командир батальона сказал, что такой большой группой, без оружия нам к своим не пробиться. Нужно разделиться на 3—5 человек и мелкими группами продвигаться на восток. Голод гонит к людям. Нас было пятеро, в хуторе зашли в один дом. Сидит дед с бородой, попросили поесть. Он говорит — вас уже много здесь проходило, где нам взять еды? Но все же дал хлеба. У колодца еще попросили, еще дали на троих. Дальше мы поспешили скрыться в небольшом леске, где увидели мужчину и женщину, те махнули рукой — мол, можно, идите сюда. Мужчина отправил жену за молоком, но она не возвращалась, тогда он решил пойти сам. Только вместо молока они вышли на шоссейную дорогу и направили к нам немцев. Здесь мы попались в ловушку».


В неволе  

Советские военнопленные до 1942 года чаще всего оказывались либо в прифронтовых немецких лагерях, либо в тыловых лагерях — дулагах. Затем их сортировали и направляли в офлаги (для командного состава) и шталаги (для рядовых). Лишь с начала 1942 года пленных начали переправлять в Германию — Третий рейх испытывал жестокий дефицит рабочей силы. Людей гнали пешком или по железной дороге, в вагонах для животных, в Польшу, Германию, Чехию и другие страны, находившиеся под контролем нацистов. Некоторые попадали в приполярную Норвегию и даже во Францию.

Часто прифронтовой лагерь представлял из себя поле или овраг, огороженные колючей проволокой, с охраной на вышках. Во многих из них не было никаких построек. Люди дневали и ночевали на открытом воздухе, под дождем и снегом.

Из воспоминаний ветерана войны из Иланского района П. Михайленко: «Концлагерь на Комаровском поле близ города Остров-Мазовецк в Польше. Свыше ста тысяч человек было в нем. Фашисты делали с пленными что хотели: убивали палками, резали кинжалами, примкнутыми к винтовкам, стреляли. Люди умирали от голода, холода, болезней, нещадных побоев, вшей, от которых песок, где мы спали, кишел как муравейник. Пленные доходили до отчаяния и открыто лезли на проволочное ограждение. Их тут же убивали. Пытались ночью штурмом брать это ограждение, но пулеметные очереди заставляли отступать».

В обращении с советскими людьми немцы никак себя не сдерживали. Нацистская расовая теория четко относила красноармейцев к гражданам «второго сорта». Их лишали всяких прав, даже тех немногих, что даровала Женевская конвенция. СССР не присоединился к этому документу на основании того, что не считал справедливым распределение военнопленных по национальному признаку. Однако в 1941—1942 годах советская сторона заявила, что готова к выполнению всех требований Конвенции. Нацисты себя этим не утруждали.

Выдержка из распоряжения верховного командования вермахта об обращении с советскими военнопленными с приложенной «Памяткой по охране советских военнопленных»:

«...Большевизм — смертельный враг национал-социалистической Германии. Впервые перед немецким солдатом стоит противник, обученный не только в солдатском, но и политическом смысле в духе большевизма. Борьба против национал-социализма вошла ему в плоть и кровь. Он ведет ее, используя любые средства: саботаж, подрывную пропаганду, поджог, убийство. Поэтому большевистский солдат потерял право на обращение с ним как с истинным солдатом по Женевскому соглашению. ...Командам охраны даются следующие основные указания:

  • 1) Беспощадная кара при малейших признаках протеста и неповиновения. Для подавления сопротивления беспощадно применять оружие. В военнопленных, совершивших побег, стрелять без предупреждения с твердым намерением попасть в цель.
  • 2) Любое общение с военнопленными — равно как и во время марша на работу и с работы, — кроме отдачи служебных команд, запрещено. Строго запрещается курить на марше на работу и с работы, а также во время работы. Предотвращать любое общение военнопленных с гражданскими лицами и в случае необходимости применять оружие, в том числе и против гражданских лиц.
  • 3) На рабочем месте также требуется постоянный неусыпный надзор немецкой охраны. Каждый охранник должен держаться на такой дистанции от военнопленных, чтобы в любое время иметь возможность применить оружие. Никогда не поворачиваться спиной к военнопленному!
  • 4) Даже в отношении к тем военнопленным, которые работают охотно и послушно, мягкость не должна иметь места. Она может быть расценена как слабость со всеми вытекающими последствиями.
  • 5) При всей строгости и твердости для неукоснительного выполнения отданных приказов немецким солдатам запрещается прибегать к произволу или истязаниям: к применению дубинок, плеток и т.п. Это унижает достоинство немецкого солдата как носителя оружия.
  • 6) Нельзя допускать, чтобы кажущаяся безобидность большевистских военнопленных привела к уклонению от данных предписаний».

Из воспоминаний ветерана войны из Курагинского района Федора Сергеевича Туренко: «Лагерь охраняли часовые. Он представлял открытое поле с проволочными заграждениями. Условия были ужасные. Фашисты — изверги! Ежеминутно можно было видеть издевательства. Слабых, немощных расстреливали. За малейшее подозрение к бегству следовал расстрел».

Житель села Качулька Каратузского района Николай Дмитриевич Тараканов оказался в концлагере близ польского местечка Седлицы. Около 15 000 военнопленных не имели имен — только номер на шейной бирке, жили в бараках, кишащих вшами, питались помоями. Смертность была огромной. В октябре 1942 года Николая Тараканова вместе с другими пленными посадили на баржу и отправили в Норвегию. Плыли 18 суток по ночам, а днем заходили в бухты. Но все равно каждый день попадали под бомбежки.

И опять лагерь в норвежском городе Бодо. Но уже трудовой. Строили аэродромы, дзоты. Укрепляли границы с моря. Работали с 8 часов утра и до 5 вечера без обеденного перерыва. Кормили два раза — утром чай с повидлом или мармеладом и хлеб, вечером — литр супа. После завтрака приходил немецкий конвой и выводил на работу. С заключенными регулярно проводили агитационную работу о переходе во власовскую армию. В норвежском лагере Николай Тараканов находился до освобождения союзными войсками англичан — 7 мая 1945 года.

С 1943 года гитлеровцы стали формировать из военнопленных «рабочие отряды», в которых люди находились на положении рабов. Использовали их на погрузочно-разгрузочных работах в портах и на железнодорожных станциях, на восстановительных работах, на различных тяжелых работах на предприятиях угольной и горнорудной промышленности, в черной и цветной металлургии. Никаких праздников, выходных. Не существовало и понятие «ночь» — советских пленных могли разбудить в любое время и погнать на работы. «Производительность труда» повышали в античных традициях — побоями и убийствами непокорных. Число заключенных, работающих на предприятиях Германии и на оккупированных территориях, достигало 500—600 тысяч человек.

Из воспоминаний ветерана войны из Бирилюсского района Алексея Ефимовича Слабухо: «Нас, солдат, направили в лагерь «Саксония», оттуда крепких и здоровых мужчин, отсортировав, словно животных, направили в Бельгию для работы в угольных шахтах. Шахта называлась «Вин-тершлаг» и принадлежала какому-то частному концерну, снабжающему Германию углем. Лагерное поселение располагалось рядом с рабочими корпусами. На сутки нам выдавали по 300 граммов хлеба и три раза в день горячую похлебку. Выдали спецодежду, в которую входили и знаменитые деревянные колодки. Так называлась деревянная обувь наподобие калош с резиновой прокладкой. Работали под присмотром бельгийских и немецких мастеров. В лагере научились говорить по-немецки. Мирное население относилось к военнопленным неплохо. Поддерживали продуктами, а советские солдаты нашли чем порадовать бельгийских ребятишек: стали мастерить деревянные игрушки: медведей, матрешек, мастерили ложки. Все обменивалось на хлеб».

Из воспоминаний ветерана войны из Курагинского района Ивана Григорьевича Дремлюгова: «Концлагерь [Бухенвальд] встретил нас железными воротами и километрами колючей проволоки под током. Стояли клетки, в каждой по 800—900 человек. По прибытии люди делились на трудоспособных и нетрудоспособных. ...Каждый день приходилось увозить на вагонетках тысячи трупов. Рельсы вели к серому зданию с высокой трубой. А затем перестали собирать умерших, так они и лежали среди живых. Трудно было понять, кто из них кто… Когда в клетке осталось 10—15 человек, немцы начинали отбирать наиболее здоровых. Меня заставили пробежать метров 20, но ноги плохо слушались, и я упал. Хорошо, что со мной был мой товарищ Кыров. Он здоровее оказался и сказал немцам, что без меня не пойдет. Те разрешили. Набрали группу из 30 человек и отправили в лагерь Строян, что на северо-западе Германии... Там уже находилось 170 военнопленных. Стали расспрашивать: откуда прибыла группа, как дела на фронте? Но никто ничего не знал. Заключенные находились в помещении свинарника. Деревянные нары с соломой показались подарком судьбы. Отдых был коротким. Вскоре — тяжелый, изнуряющий труд».

Уже в первые военные месяцы немцы рассматривали пленных в качестве «материала» для бесчеловечных экспериментов. Так, первым массовым уничтожением в концентрационном лагере с применением отравляющих веществ было истребление советских военнопленных, только затем этот метод был применен для уничтожения евреев.

Отрывок из автобиографии коменданта Освенцима Рудольфа Хесса [об убийстве советских военнопленных газом Циклон Б], опубликованной в 1947 году. Описываемые события происходили в сентябре 1941 года:

«Сильнее всего врезалась в память газация 900 русских в старом крематории, поскольку использование блока 11 было затруднено. Еще во время разгрузки было пробито несколько отверстий сверху через земляное и бетонное перекрытие морга. Русских заставили раздеться в коридоре, и они совершенно спокойно вошли в морг, так как им было сказано, что будет проведена санобработка против вшей. Весь транспорт, таким образом, оказался в морге. Дверь заперли и через отверстия пустили газ. Как долго длилось убийство, я не знаю. Некоторое время еще был слышен зуммер. При пуске кто-то крикнул: «Газ!», в ответ раздался вой и стук в обе двери. Но они выдержали напор. Только через несколько часов открыли и проветрили. Я впервые увидел трупы погибших от газового удушения в таком количестве. Мне сделалось не по себе до дрожи, хотя я представлял себе смерть от газа еще хуже. Я полагал, что это мучительная смерть от удушья. Но трупы были без каких-либо признаков судорог. Как мне объяснили врачи, синильная кислота действует парализующе на легкие, и это воздействие настолько внезапное и сильное, что дело не доходит до явлений удушья, как это имеет место при применении светильного газа или при откачке кислорода из воздуха. Об уничтожении русских военнопленных я тогда не задумывался. Было приказано, и я должен был выполнять приказ. Но должен признаться, что эта газация подействовала на меня успокаивающе, так как в ближайшее время должно было начаться массовое уничтожение евреев, и ни Эйхману, ни мне не было ясно, каким способом проводить это уничтожение в ожидаемых масштабах. Если при помощи газа, то какого и как? Теперь мы нашли газ и способ его применения».

Советские военнопленные массово умирали в немецких лагерях от истощения в результате скудного питания, кроме того, нередко их целенаправленно уничтожали — стремясь избавиться от лишней обузы. Если в период Первой мировой войны (1914—1918) погибло не более 100 тысяч русских пленных, то в период 1941—1945 годов — более 3 миллионов.

Освобождение

 Оказавшись в плену, многие советские солдаты стремились бежать, снова оказаться в рядах Красной Армии. Такая возможность была — в начале войны, например, немцам просто не хватало людей, чтобы охранять сотни тысяч невольников. Красноармейцы скрывались и из лагерей на Украине и в Белоруссии в 1942—1944 годах, где им активно помогало местное население.

Из воспоминаний Федора Сергеевича Туренко: «Октябрь 1943 года. В один из вечеров мы, 15 человек, под охраной конвоиров разгружали рельсы. Вокруг открытая, поросшая кое-где кустарником местность. Вдали лес. По договоренности мы разом стали разбегаться в разные стороны. Фашисты не ожидали этого, но вскоре открыли сильный огонь. С невероятным напряжением сил мне удалось добежать до леса...»

Учетная карточка военнопленного Петрова

Из воспоминаний ветерана войны из Партизанского района Михаила Семеновича Мациенко: «Однажды при конвоировании нас, колонну пленных, шедших на работу, обстреляла авиация союзников. В этот момент нам, шестерым, удалось сбежать и укрыться в лесу. Мы попали во Французскую армию освобождения, где я находился до 1944 года, до прихода союзных войск. Стали формировать армейские подразделения в г. Амьен. Здесь я и встретил День Победы».

Но основная масса военнопленных попала на родину только в 1945 году. Причем части этих людей пришлось пройти унизительные для многих проверки уже в советских лагерях. Отчасти такие меры были обоснованными. Военный историк Г.Ф. Кривошеев приводит данные, согласно которым из 1 836 562 солдат, вернувшихся домой из плена, 233 400 человек были осуждены в связи с обвинением в сотрудничестве с противником и отбывали наказание в лагерях ГУЛАГа.

немецкий концлагерь


Источники: Пауль Карель. Восточный фронт, Кн.1, М.2003 г. Использованы данные архивного отдела Балахтинского района. Война Германии против Советского Союза 1941-1945, документальная экспозиция, под редакцией Рейнгарда Рюрупа, Argon,1991 Использованы данные Б.Е.Андюсева, Красноярский государственный педагогический университет. Данные ОБД-Мемориал

 
разработка — ООО "СибПэй"